Проблема насилия над животными огромна и стара, как стары сами взаимоотношения между человеком и братьями его меньшими, и более или менее, в российском обществе как-то обсуждается. Общественные и частные организации по защите тех, кого мы приручили и за кого мы якобы в ответе, всегда стесненные в средствах, с выкрученными за спиной руками, худо-бедно, но действуют: подбирают на улицах брошенных собак и кошек, оказывают первую помощь, определяют в питомники-распределители. В СМИ то и дело всплывают дикие истории о бесчеловечном обращении животного о двух ногах с животным о четырех лапах. Этичность и легитимность медицинских экспериментов на животных, конвейерный забой скота на бойнях, животные в цирке, те же брошенные собаки и кошки – нет никого, кто бы не понимал, о чем звонит колокол, и кто бы не имел вставить свои два слова.

Между всем прочим и справедливо заявленным, тема дворовых или сторожевых псов, этих четвероногих рабов российской глубинки, на чьих шеях тяжелой цепью висит почетная обязанность охранять имущество своих хозяев, мной пока нигде не встречалась. По одной причине – псина не бродячая, имеет хозяина, будку и миску, и значит, проблемы нет.

Проживая в частном секторе, больше похожем на небогатую деревню, где, хотя у каждого свой дом, сарай и сторожевой пес, редко кто живет обеспеченно, за пять лет, только у моих троих соседей сменилось девять собак. Похожая невеселая картина собачьей жизни и в других дворах. Собачий век здесь – в среднем, около трех лет. Как только псу исполняется три, максимум четыре года, он, как правило, либо скоропостижно издыхает – от холода, голода и какой-нибудь «неизвестной» болезни прямо на «рабочем месте» (никто и не выясняет, отчего издохло животное), так как хозяева редко с ним «миндальничают»: везут в ветлечебницу или в случае болезни прописывают ему усиленное питание. Либо исчезает в неизвестном направлении: сорвавшись с цепи, сполоумя от свободы, он попадает под колеса машины. Или третий вариант – за ненадобностью от него самого избавляются: выгоняют, травят или пристреливают в ближайшем овраге.

Например, моя соседка слева, обычная женщина пятидесяти лет, имеет «привычку» брать щенка каждые два-три года, после того как его предшественник «исчезает». Сажает его на цепь длиной полтора метра, на которой животное может сидеть месяцами (о том, что на такой цепи животное с трудом может почесать себе за ухом – не то, что отпугнуть незваного гостя, женщина не задумывалась). Кормит всем тем, что осталось со стола: засохшим хлебом, испортившейся капустой или картофельными очистками, забывая, по-видимому, что между собакой и свиньей есть некоторая разница.

Во дворе у нее всегда кипит какая-нибудь работа: то и дело приезжают дети и внуки, ремонтирует старые машины зять с товарищами, она сама то сажает, то копает, то урожай собирает. Однако ни у одного из домочадцев не достает ума-разума спустить тузика с цепи и дать побегать час-другой. Оно и понятно: дополнительная обуза.

У другого моего соседа картина жизни его цербера еще более угрюмая: здоровенный азиатский алабай – волкодав и пастух степей, на полутораметровой цепи, с глазами полными вселенской тоски и отчаяния, единственное развлечение которого – запрыгнуть на будку и наблюдать с нее за чужой для него жизнью, что проходит уже за его забором. Зимой, проходя мимо каждое утро на работу, я вижу, как собака коченеет в будке, летом изнывает от жары. И всякий раз без малейшей надежды ощутить отсутствие цепкого ошейника на натертой шее.

А совсем недавно другой мой сосед, возбужденно так рассказывал, как пришлось ему избавиться от своей собаки. Пес, припухнув с голодухи, – с хозяином-пьянчугой не больно-то разжиреешь, – придушил курицу, что неосторожно подошла слишком близко к его конуре. От птицы остались только перья. Остальное, с лапами и головой, голодное животное на радостях сожрало, тем самым, подписав себе смертный мученический приговор. Разъяренный хозяин сначала измордовал пса палкой, а потом и вовсе в проволочной петле вздернул на перекладине. Говорил, что при том, как он научал скотину уму-разуму, присутствовали и его внуки – конечно, заради науки. А может, и просто со скуки.

Справедливости ради, на фоне ставшей обыденностью жестокости и равнодушия в нашей обычной деревне, нужно было бы упомянуть и еще одних соседей. Молодую пару, которая также держит собак в сторожевых целях. Первая из них – старая сука, уже ослепнув и оглохнув, скончалась от старости лет в пятнадцать естественным способом. Хорошо помню, как, освободившись от дел, каждые выходные, на два дня, они спускали ее с цепи, и та радостно рыскала по двору, не забывая забежать и ко мне.

Их второй пес – огромный породистый овчар, для которого они построили вольер и протянули проволоку через весь двор, чтобы собака могла не только сделать два шага вперед и два назад, но и иметь возможность передвигаться по всему периметру двора. В вольере добротная будка, сколоченная хозяином. У будки именная миска. На собаке противоблошинный ошейник. Имея радость наблюдать за тем, как они обращаются со собакой, я ни разу не видел насилия или принуждения, а также не слышал грубой брани, когда пес не слушается.

И дело вовсе не в том, что во всех, за исключением последнего, случаях, народ намеренно груб и жесток по отношению к тем, кто их любит преданнейшею любовью, а в том, что искренне и неподдельно не понимает – не научен, что элементарный уход за собакой, забота и любовь – это нормально. А ненормально именно то, что, посадив щенка на цепь, занятой мужичок в сапогах и телогрейке, с цигаркой в углу щетинистого рта, вспоминает о нем в последнюю очередь. Часто тогда, когда находит уже околевший труп в конуре.

Конечно, радует тот факт, что, например, моя соседка слева, видя мое неравнодушие к судьбе ее блохастика, разрешила мне собаку подкармливать и иногда пускать побегать к себе во двор. Взирая строгим оком за тем, как я обращаюсь не со своей, с ее собственностью, в ней даже временами пробуждается что-то вроде жалости к животному – некое чеховское осознание «Хорошему человеку неудобно даже перед собакой». И тогда она вываливает в миску пса не только картофельные очистки, но и побольше хлеба и кость из бульона. В конуру, на сырую землю стелит старый половик. И радостно, возбужденная от непонятной доселе радости от такого пустяка, оживленно докладывает мне о том, что собака сегодня сыта и тепла. Так, словно это уже не только ее пес, но и мой тоже…