ДУХОВНЫЙ РОСТ
Сумерки ранней осени трогают пруд.
Утка садится на воду резко.
И линии ряби от утки идут.
И нотки воды прозвучали, почудилось, резво.
Обходишь пруд по яркой покуда траве.
Камыши не качнутся, стоят, как стража.
Что такое духовный рост? Крутится в голове.
Липы и тополя организуют предел пейзажа.
Дерево крепче становится, ибо растёт.
Человек умней и добрей становится, в этом, я полагаю
Духовный рост выражается…
Мерно плод
Вечера вызревает. Сорвать не мечтаю.
А если просто усталость? Какой тогда
Рост? Просто опыт принял за мудрость.
Берёз пожелтевших мне по нраву ажурность.
По нраву небес – даже серая – высота.
И не сознавая растёт человек.
Надежда – в этом.
Казалось, лето продлится век…
…трудно, наверно, быть быстролетящим летом…

* * *
Арка пыльно-жёлтая. Колонны
Шелушатся, красное нутро.
Башенка вверху. Кричат вороны.
Далеко отсюда до метро.
Далеко. На чахлые довольно
Кустики у башенки глядишь:
Но живут – и камню вряд ли больно.
И вокруг мерцающая тишь.

* * *
Желтоватые кисти берёз,
И к воде наклоняются ивы.
То есть осень ещё не всерьёз,
Но и то, что ты видишь – красиво.
В ранних сумерках в чаши вольют
Иллюзорные – вкусно ли? – оцет.
Из прудов – знаешь – воду не пьют.
И во всём ощущается осень.
Даже в том, как садится на гладь
Черноватую утка с разгону.
И никто не сумеет унять
Раскричавшуюся ворону.

* * *
Гроб кипарисовый богатый –
Зачем богатый трупу, а?
Гроб лакирован, а крылатой
Душа должна бы быть.
Должна.
Выносят. Богача хоронят.
В игольное ушко верблюд…
И столь неистов грай вороний.
Сколь правды люди не найдут.

* * *
Три маслёнка на скамейке в лесопарке –
Маленькие, скромные грибы.
Краски сентября не очень ярки,
Но берёзам вряд ли миновать судьбы.
Также ивам, и дубам, и клёнам.
Чёрное стекло – мерцает пруд.
Островок среди воды зелёным
Дан покуда – своеродный изумруд.
И такая тишина – ни грая,
Ни шагов нигде не прозвучит.
И сидишь, вбирая данность и мечтая,
Будто смерть и вовсе не грозит.

* * *
Трансцендентно небо – невозможно
Осознать глубины и слои.
Синевато-серое, тревожно,
Тайны не откроет мне свои.

Калачи небесные вкушал я
В завихрённом лабиринтом сне.
И проснулся вялый, вместе шалый,
Будто нечто сдвинулось во мне.

Калачи обычные порою,
Если голод одолел, вкусны.
Интересней яви – я не скрою -
Трансцендентные цветные сны.

РЕВОЛЮЦИЯ
По канавам да по ухабам
Не наскучило, друг, тебе?
Доверять не надо силлабам –
Ничего не изменят в судьбе.
Надо сердце переустроить,
Надо будни переписать.
Чтобы жить – надо силы утроить,
Чтоб по-новому жить начать.
Революцию надо в жизни –
Пусть мала твоя – произвесть.
И к духовной стремиться отчизне –
На земле слишком тускло, здесь.
Не получится – значит бездна
Обнажится, провал в неё
Страшный, весьма болезненный.
Береги же сердце своё.

РВАНОЕ ПОЛЕ
Рваное поле жизни твоей,
Мечтаний живые обрывки.
Грай вороний, верхи тополей
В окошке. И слов обмылки.

Что-то явно сделал не так,
Иль – не на то поставил?
А и надежде цена – пятак
С точки зрения правил

Материальной жизни – весьма
Очевидной, ибо повсюду.
Духовная, думал, будет весна,
Больше думать об этом не буду.

Рваное поле жизни твоей,
Сон порой – как работа.
Во сне мерцал серебристо ручей,
Попить из него охота.

Проснулся – а славный ручей пересох.
Молчи, или – посох в руку.
В какие, скажи, из былых эпох
Верили люди друг другу?

Одинок – точно чей-то фарт,
А фарта в жизни не знаешь.
Рваное поле…Значит: на старт,
И от поля того убегаешь.

* * *
Согнул орешину, сорвал
Орех, а в нём сереет вата.
Расстраивался ты когда-то –
Неопытен был. Очень мал.
Желание свершилось, но
Где ж удовлетворенье? Пусто.
Не то вообще желать грешно?
А без желаний жить – искусство.

* * *
Дождь обрамленьем яви – или явь
Причиною дождя воспринимаешь?
Трудится над душою, как минцмайстер
Над штемпелем, раз крепко жизни я в.

Дождь сеточкой, какую не сорвать.
Несильный дождь, сплетающий преграды
Для старого задумчивого взгляда.
Старик, тебе сколь родственна сова?

Старик, судивший сам себя, не стар.
Дождь в сумерки въезжает постепенно.
Что ощущаешь – то и несомненно.
Насколько лилиям милее старт,

Чем финиш? Видишь лилии дождя,
Которых гибель вряд ли испугает.

Что помнится былого из? Пурга ли?
Иль злато лета? Веселись, дитя!

Да, веселись – а жить потом, потом,
Углы узнав, цвет коих – уголь, также
Унылые и серые пейзажи –
Средь них и строить свой духовный дом.
Дождь созидает данность водной пряжи,
А дармовая, словно жизнь притом.

ЧАША АВВАКУМА
Блудословью новому помеха,
Выкорчеван рьяный Аввакум.
Слово твёрдо. Значит будет эхо.
Не смущён условностями ум.
Новой веры праздный, серый шум…

Кряжист поп, густобород, а тело
Жизнью, соком оной – до краёв.
И сопротивлялся ошалело
Сумме новых дел и новых слов.

Веры кровь отравят лейкоцитом
Новостей. Нечистый бьёт копытом.

Сколь язык живой громокипящ?
Птищь какая на Байкале! Рыба!
Божий мир прекрасен до изгиба
Мелкого – кость хороша и хрящ.

Путь по льду, что синевой блистает,
Тело режут острые края.
Всюду церковь, служба полыхает –
Высока, когда взошла заря.
Аввакум свой путь предвосхищает.

Заперт в срубе, загнан в темноту.
Ждёт огня, приняв небесный в душу.
Что кричит искрящийся петух?
Боль – для тела, не меняет думу.
Жив – по сути мёртв, а умер – жив.
Тьме покажет шаровую дулю,
И узнает пламя перспектив.

* * *
Распятый собственною плотью,
Лелеешь собственную плоть.
Дня слушать трескотню сорочью
Мне скучно, не отбиться хоть.

Всё дождь и дождь – какие сутки?
Уже и позабыл считать.
Дождь аргументом в пользу скуки
Мне неохота принимать.

Однообразие включает
Лад упоительный – живу.
Встречаю вечер крепким чаем,
И вижу из окна Москву.

Дождь – как игра волны небесной,
Разбита на гирлянды брызг.
Куда напуганному бездной
Бежать, утишить свой раздрызг?

Строфа – как день. Но ты едва ли
Перечеркнёшь прошедший день,
Припомнив разные детали.
Детали дней копить не лень?

Петляет мысль по лабиринту,
Однообразные места.
Пройдёт всё – вверишься инстинкту,
Но жизнь продолжит высота.

Коль стар – ошибка столь чревата.
Иной поступок – что провал.
Дождь кончился. А небо – вата
Намокшая. Не ожидал?

Ночь смертью отдаёт; владенья
Свои крепит небытием.
Сон – как от духа отступленье,
Неинтересное совсем.

ШЕКСПИР ПОСЛЕ ШЕКСПИРА
После Лондона уютный городок,
Городок на Эйвоне уютен.
От обильных бурями годов
Исцелит покой, коль абсолютен.

Вспоминал поэт и драматург
Сделанное? Или – мимо, мимо?
Вороживший – было – демиург
Отошёл.
Насколь невыносимо?

Кряжист быт. Надёжная кровать.
Серебро в буфете блещет тускло.
Сытно есть. И долго-долго спать,
Жить подобьем плотного моллюска.

На подмостках бунтовала мысль –
Дуги и шары огнём сверкали.
Был экстаз. Его сегодня смыл
Быт – иль съел…Мозги весьма устали.

Лондон был. И факелы в ночи.
Тауэр, встающий на полнеба.
На два пенни пива получи –
Жидкого сего густого хлеба.

И с аристократией игра –
Помощь им и золотые деньги.
Строчка. Сумма их. Они – икра
Пьесы будущей. А ты бездельник.

Свечи догорят в твоей ночи –
Строчками заполнена страница.
Двери есть. И значит есть ключи.
Только что же в смертном сне приснится?

Гамлетом Шекспир бывал, бывал
И Отелло. А теперь зевает.
И воспоминаний пёстрый вал
Скукою вечернею смиряет.

Иль «Кориолана» вспомнит вдруг?
Лучше кус говядины варёной.
И домашний, чётко данный круг,
Где беда не каркает вороной.

Как в трактирах пили!
И рагу,
И омары на закуску были!
Пива мало – позови слугу,
Принесёт ещё. Украсим были.

Где там смерть? Всё медлит, не идёт.
Ветер дик, и он как будто лает.
Кто же знает, что за поворот
Жизнь реальную определяет?

О РАДОСТИ И НЕНАСТЬЕ
(стихотворения в прозе)
1
Вышел в слоистую темноту: чёрная нефть сентябрьского вечера разливалась вокруг, прореженная фонарями, а рельеф двора был неровен, и за котельной царила уж полная темнота; но впереди мерцали огни– жемчужно и синевато. Кто-то шёл сзади – он? Не он? Сын соседки – с большой моделью самолёта нагнал меня и поприветствовал, закуривая… – Навещал мать? – Ага. – Ответил он: давно тут не живёт. – Вернулась старая страсть? – спросил я, указывая на самолёт. – А она никуда и не уходила, – засмеялся в ответ. В детстве ходил к нему в гости, и в круге света мерцали кусочки бальсы, пенопласт, всякие инструменты.
Шли к метро, где я должен был встретить жену, и он – лысоватый, тощий, усатый – говорил что-то о жизни своей, об авиамоделированье, о дочке; а я, под лёгкую морось и огнистую черноту, думал о невозвратном детстве, и становилось грустно, грустно…

2
Белый орган Амьена – собор-орган: общее макрозвучанье: каменные звуковолны, сконцентрированно устремлённые ввысь; весь лес святых, краббов, горгулий, орнаментов, лучей, портал, окно-роза вписаны в сакральность движенья; из чудовищ прорастают святые, складки одежд, застывши навечно, текут неподвижно, и кубы, пласты внутреннего пространства приемлют любого, чтобы поделиться с ним…Нотр Дамм в Париже, собор в Реймсе, корневые системы Кёльна, скорлупа небесных смысловых орехов, воплотившаяся в камни; вены соборов качают вселенскую кровь; и стоят маяки эти, оправдывая человечество, мерцая ему – но не привычным нам светом, а сакральным, сокрытым…
3
Две собаки – поджарые, мускулистые, благородные – идут по склону, выходят из-за деревьев. Озеро плоско мерцает, скамьи стоят возле него, вот мусорная урна, утроенная на лапках. Одна из собак бодает урну носом. Мусор просыпается сверху, собака исследует его, и, не найдя ничего съедобного, повторяет операцию. Из белого пакеты сыплются объедки. Собаки приступают к трапезе. Они красивы, выглядят благородно – и даже жалость не уместна по отношенью к этим гордым, самостоятельным существам…

4
Ударил в ответ на удар по щеке – и выиграл. Выиграл внешне, кратко и пышно, поражённый злом в самый центр души. Подставь, живя в нашем социуме, другую щёку – в следующий раз оторвут голову…Когда кротость и мудрость живут в тебе – это (что оторвут голову) не столь важно. Но есть другое измерение – провоцируя зло не-ответом обезоруживаешь его, и уползает оно, воя, в дыру свою, бесплодное.

5
Билет в «Иллюзион» куплен, а на что – почти не важно.
Около монументально-вавилонской высотки скверик – с охрою и бронзой листьев, с этими дорогими осенними виньетками; он мил и печально-уютен…
А когда войдёшь в фойе и купишь стакан ядовито-жёлтой фанты с миндальным пирожным и будешь смотреть на портреты знаменитых режиссёров – жизнь со школой, где не идёт учёба, со всем скарбом своим, с тяжёлыми мыслями о будущем – покажется тебе, четырнадцатилетнему – далёкой-далёкой в сравненье с предстоящей киноповестью из чужой яви, и станет сквозяще-грустно и тихо-радостно на душе…

6
-Ребят, очень хочется курить!
-Ну ещё дымить тут будет!
-Ма…
-Не дёргай меня.
-Ма, я пить хочу.
-На газировку – ещё чуть-чуть осталось.
Душно. Пот течёт по всем лицам. Красивая девушка праздно глядится в зеркало пудреницы. За окнами вагона метро – тьма, мёртвые провода вьются по стенам, и ничего, ничего не объявляет вагоновожатый…
-Сколько стоим уже?
-Около часа, – отвечает капитан, стремясь сохранить уверенность.
-Ребят, очень курить хочется.
-Да заткнись ты!
Вздрогнул вагон. Вздрогнул, качнулся. Встрепенулись все – неужели?
Движение началось и закончилось возле знакомой станции – все повалили наружу, радуясь освобожденью.
Но…что творится в городе?
Чёрная матросня, крест-накрест перепоясанная патронташами; тащат Максимы; стрельба, вылетают стёкла. Объявления на лавках с ятями и твёрдыми знаками. Чёрная туша броневика перегородила путь старому трамваю. Бочки какие-то видны под аркой.
Странно одетые для данного времени люди мечутся в поисках входа в метро, которое ещё и не начинали строить.

7
ПОЛЮСА
Дача – заполненная, как лавой пёстрой густотой свадьбы. Столы, составленные длинно, разнообразье еды; небо, видимое сквозь соплетенья листвой отягощённых ветвей; и – всё шумно, ярко, пьяно; кто-то прошёл по клумбе, другой сломал розовый куст…Серёдку из торта выедают руками, а жених пьёт с приятелем у шатра крыжовника, и пьют они прямо из горла, передавая бутылку друг другу.
В чёрном растерянная старуха входит в калитку, бабушка жениха – полная, властная – плывёт ей навстречу.
-Нельзя ли потише, – просит пришедшая. – Похороны у нас.
-Что поделать, – разводит руками бабушка жениха, – у нас свадьба.
Не добившаяся своего сгорбленная старуха возвращается к своему ритуалу.

8
ДАЧА, ДЕТСТВО
Сквозь окошко второго дачного этажа видны сочные грядки капусты, где каждый кочан, как голова…Махровый укроп зыбкою стеною встал дальше, шатры крыжовника и смородины за ним, а в окошко легко – от порывов ветра – скребёт ветка антоновки…Бабушка зовёт полдничать, и он скатывается на веранду, где молоко в кружке мерцает снежною белизною, а пряники влекут сладостью. Цикады в малиннике заводят концерты; к вечеру вернуться дядя с тётей, но вечер не скоро, не скоро. Эдик – сосед – заходит к бабушке за солью, говорит что-то, смеётся – вообще весельчак. Груша – высокая, старая, чья кора покрыта загадочными письменами влечёт не столько плодами, сколько возможностью влезть на неё…
Вишнёвые деревья стеною стоят у забора, и нельзя забраться, не ободрав руки или колени, но это мелочь, мелочь.
Вверх – на вишню, ловя прямо ртом чёрные ягоды, иные давя, пачкаясь соком; вверх – ближе к солнцу.
Спускаться необходимо…Медленная пчела – чудный, летающий цветок…Но интересней кузнечик, чья мускулатура скручена в металлически жёсткие лапки (или как они называются?)…
Всё движется, разрывается, плывёт клочками в памяти взрослого грустного человека, какому детское дачное житьё казалось счастьем…

9
ПОЕЗДКА
Стемнело быстро, и осенняя темнота, оперенная различными огнями, вливалась в окна автобуса, пряча в себе городки и прочую разность. Во Владимир приехали в полночь, но в баре гостиницы купил всё же чекушку, распил её с припасёнными бутербродами, глядя в окно, на высокий соседний дом.
Утром повезли в Суздаль, и когда выезжали из Владимира, он, глядя на улицы, думал – Как похоже на Калугу! Как похожи все русские провинциальные города. Суздаль – провал в былое, столь глубокий, что современность кажется иллюзорной; а монотонно-заученная речь экскурсовода не мешает попыткам представить ту жизнь, увидеть кусочек её на фоне церковных стен. А во Владимире поразили соборы – поразили внешне, белой своей взлетающей, невероятной энергией – так что аскеза нутра их казалась уже необязательной. Потом долго шли к церкви Покрова на Нерли, и небесные сереющие поля отвечали зелёным, земным; а над церковью сиял белизной столп света – видимый ему – поэту, затесавшемуся в экскурсию.

10
Толстощёкие помидоры, вощёные, мясистые болгарские перцы, лилово-фиолетовые, тугие баклажаны, янтарём изнутри просвеченный виноград, чуть опушенные важные персики…а напротив – десятки тортов: шедевры из крема, миндаля, цукатов и зефира: розы цветут, крепости восстают, и стены их съедобны; а дальше истекает слезой золотисто-розовая сёмга, осетрина в мраморных прожилках возлежит толстыми ломтями, икра горит красной дробью, потом – мясные ряды. Когда-то здесь была советская булочная с рогаликом за пять копеек и круглой булочкой за три…прогресс? Потеря важного начала?
11
«КТО-ТО РАЗОРИЛ ГНЕЗДО ДРОЗДА»
Будто что-то сбилось – важные оси проржавели и скрипят…Нет, внешне всё оставалось по-прежнему – но это «что-то» всё равно было: слегка отдалились с женою, холодок, мерцая инеем, залёг в отношениях, и казалось – говоримое им слышит, но не понимает; а сына-студента перестал чувствовать, слышать он сам…Но это – нормальные мелочи, а томило нечто, неясное ему…
В осеннем лесу было сквозяще-одиноко, и вместе – радостно как-то, щемяще-радостно что ли? Неизвестные грибы на опушке напоминали студень, а провода дребезжали, будто суля сумму ссор. И кто-то разорил гнездо дрозда. Дальше была дорога – гладкая и слегка блестящая, машины мчались по ней, шурша шинами, мчались быстро, и не стоило голосовать – никто не остановится…Дачный массив был недалеко, и по тропинке, усыпанной щебёнкой, он прошёл к своему домику, отпер калитку, скрипнувшую приветственно, зашёл на участок, опрозраченный осенью. Ветхий домик – но всё же уютный, уютный вдвойне, если растопить печку, а для этого были старые, желтизной как ржавчиной подъеденные газеты, и дрова, заготовленные заранее. Огонь – оранжевое счастье – ласково делился теплом, и текло оно, наполняя сознание, согревая душу…Человек сидел у стола, и вспоминал студенистые грибы на опушке и кем-то разорённое гнездо дрозда; вспоминал и многое другое, и мелодии былого оживали в нём, плескали своим лёгким звучаньем…
Потом из сумки достал бутерброды, термос с кофе, плоскую фляжку коньяка; и, думая о стёршихся, проржавевших осях своей судьбы, стал есть и пить, глядя на весёлые гримасы печного огня. Стало тепло вдвойне, и подумалось – ну что с того, что кто-то разорил гнездо дрозда? Будущее непременно – и прошлое, знакомое до прожилок, служит ему надёжной почвой. Дачный участок, запущенный и милый, хорош в качестве убежища, а что надо бы кое-где подлатать домик отходит на второй план, ибо янтарная, коньячная струя смягчает лабиринтом завихрённый мозг, и оси жизни уже не скрипят, а привычно несут уклад существованья, и разорённое гнездо дрозда – в отблеске открываемой второй фляжки – забывается вовсе…

12
КРАСНЫЙ ДОМ
Монументально стремленье красных стен затмить величье старых, больших тополей – дом-страна, дом – целая система; закатные лучи солнца, блеснув оранжевой бронзой на стенах – в пандан дарам византийской, роскошной осени – отдают дом ночи; и, зажигаясь массою янтарно-жёлтых, бледно-синих, яблочно-зелёных, хрустально-сиреневых окон, – дом плывёт могучим кораблём сквозь гоголевскую потьму.
Сколько же жизней видел он! Сколько же поколений отдало ему свой суммарный, спрессованный опыт!
В подвале под почтой была качалка. – Джек, идём сегодня тягать железо? – Да ну! лучше дёрнем пивка!
Мощные арки дома, арки, приобнажающие надёжную плотность стен, напоминающих вековечную монастырскую кладку. Внутренний двор – разнорельефный, с обширною детской площадкой, многочисленными скамейками, с фонтаном, переделанным в клумбу; двор – с пестротой пушистых собачьих комков, колясками, пересудами. – Петрович-то совсем плох! – Да нет, ещё протянет годок-другой, я думаю…
Сколько смертей видел монолитный массив, сколько раз скорбную лодку гроба спускали по узким каналам коридоров!
И сколько свадеб тут билось, пламенело, рвалось цветными лентами!
Дом-система, дом-страна, красный монолит – рассекает тело ночи, чтобы войти в очередное своё – несчитанное – утро.